ЭЛЕОНОРА ЛУЦКАЯ:
“СЦЕНА, ПУБЛИКА, АДРЕНАЛИН — МОЯ ФОРМУЛА ЖИЗНИ”
Во время концерта музыканты общаются со слушателями на общечеловеческом языке, который не требует слов и перевода. Живая россыпь музыкальных пассажей — визитная карточка скрипача. Но чем выразительнее это звучание, тем интереснее продолжить знакомство с самим исполнителем: его историей, мотивами, чувствами, жизненными выборами и взглядом на мир. И тут без слов не обойтись.
В этом интервью Элеонора Луцкая рассказывает о счастье работы под управлением легендарного Зубина Меты, о высшей математике для музыкантов, восприятии снов, танцев и слез слушателей на концертах и o своей способности в сложной ситуации «превращать лимон в лимонад».
— Элеонора, в русском языке есть выражение “играть первую скрипку”: то есть быть лидером. Насколько вам эта роль близка не только в профессии, но и в жизни?
Элеонора Луцкая: —Близка, еще как близка! Мне постоянно хочется что-то новое инициировать, организовывать собственные проекты, в каждом деле вести главную партию. Никогда в жизни с детства не была второй скрипкой. Кстати, когда я поступила в Израильский филармонический оркестр, место было только в группе вторых скрипок. Но, видимо, от себя никуда не деться.
Я прошла еще два конкурса для того, чтобы перейти в группу первых скрипок.
В школьном возрасте я обожала сцену и торжественное настроение концертов, когда я выступала в нарядной одежде, белых бантах в волосах. Зал аплодирует — я чувствую себя солисткой. При этом репетировать, готовиться к урокам музыки мне не нравилось. Поэтому мой педагог страшно удивлялся и говорил моим родителям: “Надо же, на урок приходит наполовину готовая, а на сцену выйдет — как подменили!”
С тех пор публика, сцена, белые банты, адреналин — вот формула жизни для меня. В этом смысле сегодня мало что изменилось, только банты остались в детстве.
"Мой педагог страшно удивлялся и говорил моим родителям: “Надо же, на урок приходит наполовину готовая, а на сцену выйдет — как подменили!”
— Кто научил вас слушать музыку?
— Я росла в семье, где были сильные музыкальные гены. Несмотря на то, что мои родители были инженерами, у нас в доме всегда звучала классическая музыка. И хотя мы жили в маленьком, но сегодня печально известном миру городе Северодонецке, папе удалось собрать большую фонотеку. Я слушала лучшие образцы исполнения классики. Позже родители стали водить меня на симфонические концерты, в оперу. В детстве я научилась зевать в концертных залах, не открывая рта, но полученная тогда музыкальная “прививка” осталась на всю жизнь.
— А что стало определяющим фактором при выборе профессии?
— Появились амбиции. Мне предстояло участвовать в конкурсе исполнителей. И тогда я решила: “Я всем покажу!” Начала заниматься в полную силу. Видимо, амбиции первой скрипки в тот период у меня и проявились. Победа в конкурсе в 14 лет укрепила уверенность в своих силах. Позже я получила высшее академическое образование в одной из лучших музыкальных школ мира — Ленинградской консерватории.
Тогда это учебное заведение считалось по уровню подготовки выпускников таким же сильным, как Juilliard School и Manhattan School of Music (Нью-Йорк, США). Сегодня многое изменилось, но в музыкальном мире знают, что мы, музыканты из бывшего Советского Союза, составляем большую конкуренцию западным коллегам. И это, замечу, здоровая конкуренция.
— Академическая подготовка, как правило, направляет музыканта в довольно герметичный мир, отделенный от других современных музыкальных направлений. Как получилось, что в вашем репертуаре нет жестких жанровых границ?
— В жизни меня заносило в разные жанры. Мне нравится делать что-то экспериментальное, нестандартное. Когда я приехала в Израиль, то совершенно случайно — жизнь и состоит из подобных маленьких зигзагов — через две недели после приземления самолета, я поступила в Иерусалимский симфонический оркестр Радио и ТВ.
"В жизни меня заносило в разные жанры. Мне нравится делать что-то экспериментальное, нестандартное."
На тот момент я была никому не известной в израильской музыкальной среде девочкой из Санкт-Петербурга и была шестнадцатой скрипачкой в оркестре.
Так случилось, что солистка ансамбля «21 век» сломала руку. Его директор обратился ко мне и попросил срочно ee заменить. Так на последующие 11 лет я стала концертмейстером ансамбля современной музыки.
— Это стало неожиданным началом карьеры для вас?
— Да, мы исполняли экспериментальную музыку, которую можно сравнить с высшей математикой для музыкантов. Из самых известных композиторов это, например, Шнитке. Исполнялись произведения авторов конца XX века и наших современников — Дьёрдя Лигети, Томаса Адеса. Стоит сказать, что в Израиле очень узкая аудитория концертов современной музыки. Это не Москва, не Санкт-Петербург и не Нью-Йорк. Тем не менее, свои слушатели были. Иногда это интересно, иногда скучно, но попадались и настоящие шедевры. Один из классных проектов, например, когда мы исполняли секс-оперу с финским продюсером в сотрудничестве с Финской национальной оперой. Музыка была гениальная, но на сцене происходили до того странные и “непотребные “ для конца 1990-х вещи, что часть публики в недоумении уходилa из концертного зала.
— По словам современного композитора Антона Батагова, музыка — это “самое лучшее средство, чтобы продлить состояние сознания вне дуальности”. А что значит музыка для вас?
— Часто профессиональные музыканты после долгих лет слушания себя, бесконечных занятий “у станка” начинают терять чувство непосредственной радости от музыки и редко ходят на музыкальные концерты как слушатели
Тем не менее, вот вчера я слушала оперу “Аида” Верди. Эта гениальная музыка вернула меня в состояние, когда я могу воспринимать ее как “просто человек”. Я вспомнила, как мощно музыка может влиять на чувства. Наверное, наше предназначение как исполнителей в этом и заключается. Иногда на концертах в паузах я смотрю на лица слушателей в зале: один уже спит, другой смотрит в экран телефона, и вдруг замечаю человека, у которого сияют глаза. Однажды я обратила внимание на солдата, по лицу которого текли слезы, когда звучало соло фортепианной прелюдии Шопена. В тот момент я подумала: “Для этого мы здесь”. Несмотря на то, что профессионалов обычно больше волнует, чисто ли прозвучали все пассажи, музыка — это не про технически безупречное исполнение. Это чтобы солдат в зале плакал.
— Различие в отношении к музыке у профессионалов и слушателей звучит парадоксально.
— Мастерство профессионального музыканта в том и заключается, чтобы воспроизводить это чудо бесчисленное количество раз. Известна байка о Шаляпине, который играл сцену сумасшествия Бориса Годунова так, что зрители в экстазе падали в обморок. А он мог повернуться в любую секунду к и пожарному, стоящему за кулисами, и показать язык. Он мог своим искусством достигать подобного эффекта снова и снова.
"Несмотря на то, что профессионалов обычно больше волнует, чисто ли прозвучали все пассажи, музыка — это не про технически безупречное исполнение. Это чтобы солдат в зале плакал."
— А вы умеете так же легко переключаться?
— Мне это трудно. Когда я исполняю трио Брамса, и захлестывают эмоции, то вряд ли могу язык показать кому-то, как Шаляпин.
— Вы упомянули о слушателе, который уснул во время концерта. Как вы относитесь к такой реакции на ваше искусство? Предположим, кто-то из знакомых придет к вам после концерта и скажет, что уснул прямо в зале и ему приснился прекрасный сон.
— Это не очень приятно слышать, но я бы, наверное, пошутила в ответ, что я счастлива принести пользу этому человеку. Здоровый сон — это полезно.
— Вы играли в оркестре под управлением Зубина Меты. Что для вас значит этот опыт?
— Он руководил оркестром в течение 50 лет — это рекорд Гиннесса. Именно Зубин Мета сформировал Израильский филармонический оркестр как выдающийся музыкальный коллектив. Благодаря ему наш оркестр приобрел такую репутацию, особое звучание, искру. Именно Зубин Мета дал оркестру эту искру. Его слух был нацелен на то, чтобы во время прослушивания музыкантов на вступительных конкурсах находить индивидуальность исполнения, красивый, артистичный звук. Это остается с нами до сих пор. Зубин Мета — Человек с большой буквы, Der Mensch, как говорят на идише.
Зубин Мета родился в далекой Индии, но он прикипел душой к нашей стране и народу.
В самые страшные дни войн он бросал все и летел сюда. Помню его публичные выступления, от искренности и своевременности которых наворачивались слезы на глазах.
В профессиональном плане он настоящий мастер как крупных музыкальных полотен, так и легких ярких пьес. Благодаря ему мы были избалованы выступлениями с лучшими солистами мира. Все мечтали играть с ним, под его дирижерскую палочку. Все хотели, чтобы в их резюме была строчка: “… под управлением Зубина Меты”.
"Он руководил оркестром в течение 50 лет — это рекорд Гиннесса. Именно Зубин Мета сформировал Израильский филармонический оркестр как выдающийся музыкальный коллектив."
Зубин Мета учился в Вене, и благодаря ему я впервые прикоснулась к творчеству Брукнера, Малера. Мета умел донести до нас, музыкантов, свою интерпретацию произведения, философскую мысль композитора. Это особый талант, основанный на мудрости и опыте.
Я помню его последний концерт с ИФО, когда мы исполняли одну из симфоний Малера. В конце выступления повисла пауза: он держал руки поднятыми, по его щекам текли слезы… Жаль, что для оркестра закончилась эпоха Зубина Меты. A для меня, как музыканта, это абсолютное счастье, — почти 20 лет проработать с этим гениальным дирижером.
— А какой концерт был самым грандиозным в вашей жизни?
— Не могу назвать какое-то одно выступление. Когда я работала ассистентом концертмейстера в Иерусалимском оркестре Управления телерадиовещания Израиля, невероятное чувство радости я ощутила во время исполнения в Германии праздничного концерта вместе с оркестром Баварского радио под управлением маэстро Лорина Маазеля.
В конце 90-х ведущим музыкантам в Иерусалимском Оркестре выдали итальянские коллекционные инструменты. Я играла на замечательной итальянской скрипке скрипичный концерт Сибелиуса с оркестром. Вот это был уникальный опыт.
Также у меня есть яркие, сильнейшие впечатления о выступлении в
Лос—Анджелесе, уже в составе Филармонического Оркестра, там, где на гастролях мы играли с другим гениальным дирижером — американцем Лорином Маазелем. Исполняли Итальянскую симфонию Мендельсона. И когда мы ее закончили, я подумала: “Вау, это было похоже на сверхзвуковой полет— на одном дыхании!”
Одно из замечательных выступлений, которое мне тоже запомнилось, был концерт в Буэнос-Айресе, когда было решено сделать концерт в парке доступным для всех. Собралась многотысячная публика. Во время концерта начался дождь, сильная гроза. Это усилило эмоциональный накал. Было видно, что Зубин кайфует от этого природного антуража. В финале концерта мы исполнили аргентинское танго. И вдруг пожилые пары спонтанно в зале стали танцевать! Видеть, как элегантно движутся эти люди, у которых танго — в крови, было восхитительно и трогательно до слез.
— Все музыканты мира пережили беспрецедентный опыт во время пандемии, когда концерты исполнялись без публики или отменялись. Как вам удалось прожить этот период?
— Знаете, есть известная притча про двух лягушек, которые попали в кувшин со сливками, и одна из них стала тонуть, а другая взбила масло и выбралась наружу. Также и я, посидев дома какое-то время, сначала играла гаммы. Мне стало тоскливо донельзя. Я решила, что нужно чем-то другим заняться. И сшила четыре платья, училась кроить и шить с нуля. Но это все же не мое. Концерты нельзя было проводить внутри помещений, а снаружи можно. Я подумала, а почему бы не организовать концерты в винодельне под открытым небом? В Израиле делают потрясающее вино, в стране множество малых виноделен. Эта идея объединила все, что я люблю: вино, музыку и природу. В результате мы в дуэте с пианисткой сыграли программу, в которую включили и классику, и композиции Астора Пьяццоллы, и бразильскую босса-нову. Мы рассказывали о произведениях и музыкальных инструментах, а слушатели пили вино и наслаждались. Это было классно! Многие соскучились по искусству за время карантина и были счастливы вновь оказаться на концерте. Затем я организовала еще один проект в винодельне, но уже с арфой. Совместно с первой арфисткой Израильского филармонического оркестра, моей коллегой Юлией Ровинской, мы сделали очень интересную программу.
Кроме того, я вспомнила, что, помимо скрипки, я еще люблю иностранные языки. Знаю русский, украинский, английский, испанский и иврит. В свободное время стала преподавать иврит для иностранцев.
Это был полезный опыт, возможность попробовать себя в новом качестве, реализация в новых форматах. Отсутствие залов и публики — это было тяжело. Пандемия показала, что без выступлений нам, как музыкантам, приходится жить словно в условиях нехватки воздуха. В то же время я убедилась, что мой подход — превращать лимон в лимонад, что бы ни предлагала жизнь, — успешно работает.
"Я убедилась, что мой подход — превращать лимон в лимонад, что бы ни предлагала жизнь, — успешно работает."
— В начале нашей беседы вы упомянули о собственных проектах . Расскажите, пожалуйста, подробнее о них.
— Мы давно выступаем вместе с коллегами в разных составах на камерных концертах: скрипичный дуэт, трио, квартет. Обычно исполняем то, что предпочитают слушать любители классической музыки. Всегда подготавливаем программу для конкретного события. Например, если мы играем концерт в посольстве Австрии, то программа, конечно, так или иначе, связана с именами знаменитых австрийских композиторов и передает дух музыкальной Вены.
Вообще, люди любят слушать то, что они уже знают. Поэтому чаще всего мы исполняем классику. Иногда классику джаза — Гершвина. А также музыку из фильмов. Например, Эннио Морриконе, Джон Уильямс — гении в своем жанре.
— Есть ли у вас собственные критерии безупречного исполнения?
— Ой, с этим тяжело очень. Когда я играю, очень критично отношусь к себе. Бывает, что после концерта полночи анализирую, почему я тот или иной пассаж сыграла так, хотя можно было иначе. Думаю, что исполнитель, который всегда доволен собой, — это проблема. Я привыкла постоянно совершенствоваться, улучшать свое мастерство. Могу похвалить себя только тогда, когда вижу в зале сияющие глаза, вдохновленные лица, живые эмоции. Для этого мы и выходим на сцену.
Автор текста: Мария Трокай
